воспоминания о сталино (донецке). михайленко юрий

Мы живем в нем с 1953 года. Я помню его ешё тем, послевоенным. Ведь прошло, всего-то каких то восемь лет и естественно следы войны кое-где ешё встречались. Зачем далеко ходить, проходя сейчас почти каждый день мимо, претендующего на ультросовременный европейского стиля магазин итальянской моды «Анима», что разместился в доме № 153 по ул. Челюскинцев но, на самом деле, больше напоминающий собой то ли продуктовую лавку, то ли гараж на первом этаже, я часто вспоминаю 1953 г., когда этот дом зиял пустыми глазницами окон и пробомбленной крышей. Когда мы с мамой проходили мимо него, я старался проходить быстро и не смотреть в страшные провалы черных окон, но взгляд сам находил их и впечатывал их в моём мозгу на всю жизнь. Это самое яркое и, пожалуй, самое последнее свидетельство прошедшей войны в моей памяти с тех далеких лет. Уже в 1955 г., когда я пошёл в первый класс школы №15, я проходил мимо уже отремонтированного дома и постепенно это страшное видение затушевалось, но не стерлось.

Перекресток ул. Чеслюскинцев и пр. Гурова. Сталино, начало 1950 годов.

Последующие годы жизни в Донецке (в то время ещё Сталино) были окрашены только в «розовые» тона. А может это только кажеться? На фоне последних событий и триволнений забылось плохое? Не могу отрицать и этого, но и не могу вспомнить действительно что-то такое плохое из того времени, что запомнилось бы на всю жизнь. А может быть, я просто ничего не видел и не понимал? Вооруженный бандитизм вроде бы остался в Лисичанске, (откуда мы переехали), хотя не знаю, считать ли за бандитизм уличные драки с поножовщиной, пьяные разборки во дворах, или драки — улица на улицу, район на район, когда шли вооруженные дубинами, цепями, заточками и кастетами десятки молодых, как сейчас говорят «отмороженных» идиотов, готовых на всё ради утверждения своих прав на свою территории, свой район, свою улицу. Сейчас мы живем на бульвару Шевченко, а в 50 годах эта территория называлась Верхней Семеновкой, а ниже к Кальмиусу — лежала Нижняя Семеновка. Я где-то читал, что современный город разростаясь вширь, вобрал в себя мелкие деревни, расположенные рядом. Вот Семеновка и была когда-то такой деревней. И тогда этот район стал славиться, как один из бандитских районов... Была Гладковка (это название ещё и сейчас наслуху), Смолянка, Путиловка, Ветка. Семеновские дрались с Гладковскими, Смолянские — с Ветковскими. И били, и калечили, и убивали. Это символично для тех послевоенных, озлобленных лет. А как хорошо это показано в фильме «Американка»… Если кто сможет его посмотреть (он создан в конце 80гг) не пожалеет.

Я никогда не был участником таких разборок, так как, во-первых, я был воспитан в интеллигентской культурной среде, а, во-вторых, мал. И все же, несмотря на такую напряженную обстановку, детство прошло как сказочный сон. В нашем роду не было зеков, и мы не были обижены на советскую власть, но вот хулиганья вокруг было предостаточно. Детство запомнилось мне ещё количеством детей. Каждый двор кишел детьми. Бабушка Женя говорила несколько грубовато: «Как черви...» Причина была понятна. После войны, солдаты повозвращались домой, и начались создаваться семьи, и не было ни одной семьи, где бы не было ребенка, а то и два, три, четыре... Автомобилей ещё было очень мало, а детей — очень много. Можно было зимой спускаться на санках или на «дуге» прямо по дороге от ул. Челюскинцев и аж до Кооперативной (50-летия СССР), хоть по Гурова, хоть по Театральному проспекту.

Постараюсь сейчас описать наиболее запомнившиеся моменты моего детства. Я заразился аквариумистикой от своих однокашникоа Витьки Алексеенко («Алексея») и Вовки Слугина («Слуги») и мы с Алексеем ходили ловить мотыля, который водился в ручье образованого от канализационного сброса. Сейчас, когда я прохожу по этому месту, всегда вспоминаю этот случай. Это было ниже улицы 50-летия, если спускаться к Кальмиусу по проспекту Гурова. Ул. им. 50-летия СССР раньше называлась Кооперативной и в то же время носила название — 12-ая линия. Дело в том, что раньше, ещё до войны, а может ещё до революции (и это, скорее всего) в г. Сталино не было названий улиц, их называли просто ЛИНИЯМИ. Коренные дончане до сих пор их так и называют. Почему так сложилось я не знаю. Скорее всего, это связано с хронологией их образования. Названия улицам дали только после войны. Эти линии были строго паралельны и шли вдоль Кальмиуса от завода и где-то, аж до студгородка, где город оканчивался. Они образованы частными домами. А проспекты их делили на кварталы. Впрочем, как и везде. Удивляло лишь то, что порой эти линии были длиной не более 100–150м. А проспекты (которые также шли под номерами), иной раз были до смешного малы. Двадцать, тридцать метров и проспект мог соединить две паралельные линии, которые в этом месте сближались.

Так вот, мы жили на девятой (ул. Челюскинцев), ниже нас до Кальмиуса было ещё три линии — 10, 11, 12 (Кооперативная), теперь ул.50-летия СССР и 13 (она проходила, где-то посередине двора где сейчас проживает «Клим» — (мой старый товарищ). Как мне помнится, 13 была последней заасфальтированной улицей по направлению к реке. Ниже её многие вообще предпочитали не опускаться, т. к. там начинались цыганские подворья с лошадьми, телегами, собаками и детьми. Все это тонуло в первозданных зарослях дикого кустарника. Последние его экземпляры сохранились до сих пор в районе плотины по пр.Мира по тому же правому берегу Кальмиуса. Кстати о цыганах. В те далёкие годы с ними приходилось сталкиваться почти каждый день. Не знаю почему, но в Сталино были целые их поселения, особенно по берегам Кальмиуса.

Перекресток ул. Чеслюскинцев и пр. Гурова. Сталино, начало 1950 годов.

Это, что касается оседлых цыган, а сколько было качующих, которые неизвестно откуда и неизвестно куда шли, а как перевалочные площади они использовали в своем передвижении пустыри и свободные от застройки площадки различных мест города. Напротив нашего дома, там, где сейчас стоит магазин театральных костюмов, и была такая площадь, достаточная для размещения на ней небольшого цыганского табора с кибитками и лошадьми. Когда они там останавливались, нам запрещали далеко отлучаться от дома и пугали, что они крадут детей. Черт его знает? Может это была и правда. Так вот, возвращаюсь к мотылям. Переходишь 13-линию и по узкой, вытоптанной цыганами тропинке, с левой стороны от которой, сразу начинался обрыв, образованный многолетним потоком канализации из железобетонной трубы полуметрового диаметра, осторожно спускаешься в самый низ, метра на 3-4, где поток разбивался о землю и превращался в спокойный молочного цвета ручеёк, который медленно, но уверенно нес своё богатство аж до Кальмиуса. Тут то и можно было сачком повылавливать ярко розового мотыля. Ходил я сюда и сам, естественно об этом не знала мама. И доходил иной раз до самой ре-ки. Сердце при этом чуть не выпрыгивало от страха.

Аналогичный овраг и даже глубже, начинался чуть ниже Кооперативной, но несколько повыше в сторону 15 школы, напротив бывшей тюрьмы, где сейчас стоит здание института «Донецкпроект». Даже и не знаю источник того ручья, что протекал по его дну, но мне кажется, это был естественный выход грунтовых вод, так как чуть повыше, во дворе дома № 140 по 50-летию, находилось большое озеро метров 50 в диаметре, мальчишшки еще по нему плавали на плотах, и, наверное, из него был подземный сток в тот овраг. Все те же непролазные кусты и такие же затерянные в них цыганские развалюхи. Стены оврага так заросли этими кустами, что пройти по берегу ручья до Кальмиуса вообще было невозможно. Приходилось почти ползти на четвереньках, а в дальнейшем кроны кустов смыкались с землёй, и путь был отрезан. Ветки очень колючие, до сих пор не знаю название этих кустов. Зимой со склонов этого оврага мы пытались спускаться кто на лыжах, кто на санках. Сказал — пытались, потому что это было небезопасно. Склон градусов 45 внизу резко превращался в такой же крутой подъем на другой стороне. Если вовремя не изменишь направление, то бьешся о противоположный склон. Что однажды и случилось. Над глазом появилась темно фиолетовая слива.

Где только не лазили мальчишками. Разгуливали по крыше дома №151 по ул. Челюскинцев. Это наш дом и чердаки почему-то в нем были открыты. А может быть их кто-то поостоянно взламывал. Ведь в то время была мода держать голубей. Вот и строили голубятни на крышах и чердаках. Аркадий Иванов — товарищ по двору также устроил голубятню на чердаке своего подъезда. Я не был ярым голубятником, но по крыше любил лазить.

Библиотека им. Крупской. Уровень центральной части бульвара Шевченко, где сейчас стоит «Домино» (кафе «Чайкофский»), был гораздо ниже уровня автомобильной дороги. Донецк, 1970-е года.

Страсть к неизведанному и опасному у меня появилась в детстве. Меня тянуло в недостроенные подвалы, строящиеся здания, заброшенные и полуразрушенные дома. И вот, прогуливаясь по заброшенному и заросшему бурьяном фундаменту будушего политехнического техникума, в котором мне суждено было учится в дальнейшем, я ловил кузнечиков, а нарвался на одного «отмороженного», также гуляющего, но в отличии от меня он не ловил кузнечиков, а искал вот таких растяп, чтобы повеселиться, тем более для этого у него на плече лежала большая дубина, облепленная для тяжести смолой. Но, настоящего веселья не получилось, потому что у меня в кармане оказались три рубля (мне мама дала для какой то покупки). Замена оказалась достойной и он меня отпустил. Весь в слезах и соплях я появился перед бабушкой Женей и сказал, что деньги потерял. Я не любил врать, но жизнь заставляла это делать регулярно. Мама была очень строга с нами. За каждый проступок мы с братом становились в угол на колени и стояли до тех пор, пока не уймется мамим гнев или не надоест наше постоянное нытье, типа: «Ну прости меня, мамочка, я больше так не буду...» Это могло длиться и час. После этого всегда следовал встречный вопрос: «Что ты не будешь?...» И мы повторяли по нескольку раз, что именно мы не будем делать. Только после этого нам разрешали покинуть этот угол. Аналогичное наказание могло быть определено даже за двойку. Мама в то время была очень раздражительной, ведь у неё было обострение язвы. Она могла впадать в истереку и рыдать непонятно от чего, то ли от наших «успехов» в школе, то ли от боли в желудке. Но, свою порцию мы получали исправно. Такого садизма я не практиковал на своих детях. А может быть стоило бы?...

Я немного отвлекся от темы. В мою память врезалось, как минимум, два крупнейших застроечных периода, изменяющих сам облик Донецка. Это период 50 — 60 годов и, как ни странно, современный. Только разница между ними заключается в том, что первый период характеризовался строительством индустриальных объектов, и колоссальной застройкой всей площади города жилыми домами, преобразившими старый юзовский ландшафт из одноэтажных, слепленных, неизвестно из чего и неизвестно когда, домиков, в многоэтажный, хоть и однообразный, но, какой-то теплый городской пейзаж.

Второй же, современный, это уже сейчас. Суперевропейский стиль, с применением самых последних достижений в строительстве и претендующий на звание европейского города, превративший центр Донецка прямо таки в музей архитектуры. Порой глаз невозможно отвести от некоторых сооружений, да и старые здания в центре города попали «под раздачу», преобразились. Фасады их обновили, выкрасили какой-то несмываюшейся краской, гостиницу «Донбасс» вообще собираются чуть ли не сносить, и хотят на её месте построить такую же по форме, но современную по содержанию. Всё это очень красиво, но нет ощущения уюта. Центр города перенасыщен излишествами. И всё это вызывает ощущение холода, так как эта красота чужая, не общественная, а частная и нам не пользоваться этими магазинами и не проживать в этих шикарных кирпичных (не панельных), многоэтажках. В них будут проживать (и уже живут) такие же бездушные и холодные граждане Донецка, как их бездушный и холодный город. Эти колоссальные, современные реконструкции коснулись только центра Донецка, и всё это частный капитал. Окраины же, как были застроены панельными домами 60гг, так и остались ими. Жилья в массовом масштабе для улучшения жилищных условий не строится. Все только на продажу.

Вид со стороны пляжа от Института Металлов. И видна ул. Набережная с остатками домиков от Семеновки. Донецк, 1970-е года.

Я и люблю свой город и ненавижу его. И всё больше преобладает второе. Потому что мой город, в котором я вырос и который помню и люблю, у меня отобрали. Ландшафт меняется прямо на глазах, вроде еще вчера тут был дом, мимо которого я всегда проходил, идя на работу и стены которого я вижу, даже закрыв глаза, сегодня на его месте уже построен высотный дом для «крутых».

Теперь стало моей привычкой (а может болезнью), проходя улицами города, вспоминать, а что тут было в шестидесятых? а как это выглядело тогда? Живы ещё отдельные старые деревья в центральной части Донецка, свидетели тех времен, на которые я лазил пацаном. А может, они меня тоже помнят? Кто знает?... Кальмиус загублен окончательно. Даже в пятидесятых, когда впадали в него реки канализации и цыгане «хоронили» в нем труппы умерших свиней, река могла самоочищаться за счет естественного водоомбена. Тогда не было в ней ни капли бензина и автомобильного масла. Был, какой ни какой, сток и все постепенно разлагалось и уносилось вниз по течению. Сейчас он превращен в замусоренную, затянутую тиной, покрытую пленкой масла и бензина, пенистую, вонючую сточную канаву. Этот красивый гигантский мегаполис — г. Донецк умирает. Я поверю в обратное, когда увижу Кальмиус с прозрачной водой и песчаными пляжами на его берегах. И когда смогу в нем купаться, без опасения подхватить какую нибудь заразу, как купался раньше.

Автор: Михайленко Юрий. Март 2000 г.

Фото из архива Михайленко Юрия.